fbpx

БИБЛИОТЕКА ПАТРИОТОВ РОССИИ

75th anniversary of the victory of the USSR over fascist Germany! — 75-летие Победы СССР над фашистской Германией!


Карусель

Последние записи

КТО ВЗЯЛ В ПЛЕН ПАУЛЮСА?..

Будницкий Олег Витальевич, профессор, доктор исторических наук.Никита Хрущёв четыре раза встречался с «творческой интеллигенцией», чтобы её, «творческую интеллигенцию», поучить. Поучить тому, как писать стихи, как писать картины и вообще, как родину любить. Встречи длились по многу часов, основным оратором на них был сам первый секретарь ЦК КПСС. Говорил он много, темпераментно и о разном. Во время встречи 7 марта 1963 года Хрущёв, поговорив о поэзии, «перекочевал» на тему антисемитизма, коснувшись неожиданно истории пленения фельдмаршала Паулюса. Привожу этот фрагмент в изложении участника встречи кинорежиссёра Михаила Ромма:
«— Вот все акцентируют тему антисемитизма, — говорил Хрущёв. — Да нет у нас антисемитизма и быть не может. Не может... не может... ВОТ Я ВАМ ПРИВЕДУ В ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ПРИМЕР: ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ, КТО ВЗЯЛ В ПЛЕН ПАУЛЮСА? ЕВРЕЙ, ПОЛКОВНИК-ЕВРЕЙ. ФАКТ НЕОПУБЛИКОВАННЫЙ, НО ФАКТ. А ФАМИЛИЯ-ТО У НЕГО ТАКАЯ ЕВРЕЙСКАЯ. Катерина Алексеевна (Фурцева. — О.Б.), ты не помнишь, как его фамилия? Не то Канторович, не то Рабинович, не то Абрамович, в общем, полковник, но еврей. Взял в плен Паулюса. Это факт, конечно, неопубликованный, неизвестный, естественно, но факт. Какой же антисемитизьм?
Слушаем мы его, и после этого сюрреалистического крика уж совсем в голове мутно, ни-че-го не понимаем. Хочется спросить:
— Ну и что? И почему факт не опубликован, интересно знать?»
Хрущёв знал, о чем говорил: он был членом Военного совета Южного (бывшего Сталинградского) фронта, приезжал в 38-ю мотострелковую бригаду, захватившую Паулюса, на следующий день после пленения фельдмаршала. По воспоминаниям командира бригады, тогда еще полковника, Ивана Бурмакова, «Хрущёв сейчас в обнимку, начал целовать нас:
— Спасибо, спасибо, братки! Фельдмаршалов редко кто берет в плен. Генералов, может, будем брать, а фельдмаршалов — трудно».

ПОКОЛЕНИЕ КОРЧАГИНЫХ: НАША ВЕЛИКАЯ ПОБЕДА!

Огнёв Александр Васильевич — педагог, писатель, публицист, участник Великой Отечественной войны, лауреат МТК «Вечная Память». Заслуженный деятель науки РФ, доктор филологических наук, профессор, член Союза писателей России.Во время крайне утомительного перехода, когда казалось, что невозможно сделать очередной шаг, нам разрешили краткий отдых, мы повалились на землю, многие сразу заснули, а вблизи нас сидели бойцы другой части. Высокий политрук с наслаждением громко читал им стихи о Василии Тёркине, они навсегда захватили меня.
Сначала мне довелось воевать в Смоленской области, переходить реки Угру, Десну, штурмовать Ельню — они названы в произведениях Твардовского. При наступлении на станцию Глинку, отмеченную поэтом, я был ранен. В «Родине и чужбине» он вспомнил ельнинский большак, сожжённое немцами село Язвина, где ему выдали метрическую справку о рождении. Возможно, именно это село попало нам по пути, когда мы преследовали врага. Оно пылало огромнейшим факелом, войти в него было невозможно, мы вынуждены были обойти его.
Когда «Мессер» низко пролетал над нами, мы дружно палили в него кто из чего мог. И тот внезапно рухнул на землю, превратился в груду металла. Мы подбежали к нему. Сразу нашлись два ручных пулемётчика, которые захотели получить документ о том, что это именно они сбили фашистского стервятника. Среди претендентов оказалось и до десятка солдат, стрелявших из винтовок. За уничтожение «Мессера» полагалось получить медаль или деньги. Весомых доказательств ни у кого не было, разгорелся горячий спор. К нам подошёл подполковник из штаба дивизии, он послушал распетушившихся претендентов, развёл руками, достал из кобуры пистолет, выстрелил в небо и сказал: «Это я сбил фрица». Посмеялись мы и разошлись.

ПОКОЛЕНИЕ КОРЧАГИНЫХ: НАША ВЕЛИКАЯ ПОБЕДА!

Огнёв Александр Васильевич — педагог, писатель, публицист, участник Великой Отечественной войны, лауреат МТК «Вечная Память». Заслуженный деятель науки РФ, доктор филологических наук, профессор, член Союза писателей России.— Хотите быть чистеньким? Не получится! Не те времена! Знаете, кто на меня давит?! Да они меня и вас в порошок сотрут, с грязью смешают, если не сделаем того, чего они пожелают! Мы просто черви перед ними!
Настырная грузинка в тот же день улетела в Тбилиси. Позже выяснилось, что её отец работал директором санатория, обеспечивал путёвками нужных людей в Москве.
После демобилизации из армии в 1947 году я семь раз менял место работы и вынужден был уезжать из одного города в другой. В этом винить надо прежде всего самого себя, укоренившуюся установку постоянно стоять за правду, которая, видно, перешла по наследству мне от отца, не раз страдавшего из-за борьбы за справедливость.
Везде помимо моего желания портились мои отношения с начальством. Пожалуй, так до конца я, недалёкий человек, и не усвоил того, что надо вести себя сдержаннее, мудрее, лучше угадывать, чувствовать ту тонкую, едва уловимую грань, когда борьба за справедливость становится неразумным донкихотством, бесполезной по результатам, начинает грозить тебе и — что ещё хуже — твоей семье нежелательными последствиями.
В декабре 1981 года на вечере, посвящённом Александру Фадееву, выступая в присутствии нескольких сотен людей со всей области, я без всякого умысла ни слова не сказал о Л. Брежневе. Как мне представлялось, отмечается юбилей знаменитого писателя, нашего земляка, и я поступлю унизительно для присутствующих, если в такой час буду верноподданнически, по сути дела лицемерно вещать о своей любви к генсеку.
Но эту установку дружно опровергли выступившие после меня московские писатели Ю. Верченко и А. Алексин (уехал впоследствии в Израиль) и местные секретари горкомов и райкомов партии, с блеском продемонстрировавшие, как надо восторженно восхвалять престарелого партийного вождя. Слушая их, можно было подумать, что все собрались здесь чествовать Брежнева, а не выдающегося писателя Фадеева.
На следующий день во время лекции на пятом курсе вдруг открылась дверь аудитории, вошёл декан факультета и, подойдя близко ко мне, сообщил, что позвонили из обкома партии, меня приглашают сейчас же подойти к телефону. До конца лекции осталось десять минут, пришлось прервать её, извиниться перед студентами и отпустить их. Из телефонного разговора выяснилось, что меня сейчас же вызывают к Соболеву Н.И., областному стражу идеологических устоев жизни.

ПОКОЛЕНИЕ КОРЧАГИНЫХ: НАША ВЕЛИКАЯ ПОБЕДА!

Николай Островский и его книга «Как закалялась сталь» помогали и продолжают помогать ему преодолевать обрушившиеся на него страдания.Николай Островский и его книга «Как закалялась сталь» помогали и продолжают помогать ему преодолевать обрушившиеся на него страдания. А в пять лет он стал узником фашистского лагеря (1941-1944). Он писал: «Впервые я познакомился с книгой «Как закалялась сталь» Николая Островского в детстве, в конце 1946 года. Я только что перенёс очередную операцию на ногах по поводу нового рецидива газовой гангрены. Мама принесла мне в больницу эту книгу, читала её в слух, и уж не знаю, что больше — искусство врачей, повседневный героизм матери или эта книга — дали мне возможность преодолеть страдания и выжить. Думаю, всё вместе. ... Недавно я попал в очередной раз в больницу, и снова операция, и снова со мной бессмертная книга...
Когда я в настоящее время, время жёсткого прагматизма и катастрофической утери моральных ценностей, встречаю молодых людей, которых Н. Островский не только не волнует и не вдохновляет (за это их можно только пожалеть), но которые просто не читали «Как закалялась сталь», не знают, что есть такая книга, я расцениваю это как грозный сигнал бедствия нашего общества.
Но это — ещё не всё. Уже встречаются статьи, в т.ч. в солидных изданиях, в которых развенчивается героизм Николая Островского, «доказывается», что он — только продукт тоталитарного общества, сталинского режима. Я расцениваю такие публикации, как элементарную личную непорядочность морально несостоявшихся, возможно. заангажированных людей» (Николай Островский. Человек и писатель).

ПОКОЛЕНИЕ КОРЧАГИНЫХ: НАША ВЕЛИКАЯ ПОБЕДА!

ЖИЗНЬ НИКОЛАЯ ОСТРОВСКОГО

Огнёв Александр ВасильевичПри обсуждении пьесы В. Рафаловича по роману «Как закалялась сталь» Н. Островский воскликнул: «Друзья, самое дорогое, что есть у человека, — это жизнь... Это лейтмотив романа». (Николай Островский. Человек и писатель). Стоит остановиться на его жизни и родословной.
Г.И. Храбровицкая, директор Государственного музея — гуманитарного центра «Преодоление» им. Н.А. Островского, кандидат исторических наук, Заслуженный работник культуры, отметила в предисловии к книге Ражевой В. «Николай Островский и музыка» (2005): «Николай Островский стал символом тех вершин человеческого мужества, на которые способен подняться человек. Смертельно больной, слепой, абсолютно неподвижный — в течение 9 лет из 32 прожитых — Николай Островский не только сопротивлялся болезни, отнимающей у него год за годом по частям здоровье, но сумел и в столь трагических обстоятельствах постоянно учиться, развивая природные способности, которыми был щедро одарён».
Николай Алексеевич Островский родился 29 сентября 1904 года в селе Вилия Волынской губернии (сейчас Ровенской области Украины). Дед его, Иван Васильевич Островский, в звании унтер-офицера сражался на Малаховом кургане при обороне Севастополя во время Крымской войны (1853-1855), отец Алексей Иванович дослужился тоже до чина унтер-офицера, принимал участие в Балканской войне 1877-1878 гг., за боевые подвиги был награждён двумя Георгиевскими крестами. Закончив военную службу, он несколько лет служил в военном ведомстве, 10 лет прожил в Петербурге, в Вилии работал на винокуренном заводе сезонно, служил акцизным чиновником, был помощником управляющего на заводе, ему приходилось зимой уходить на заработки.
Г.И. Храбровицкая 23.08.2007 года ответила на мой вопрос: «Алексей Иванович Островский был очень достойный, уважаемый, Н. Островский его любил и гордился им». Н. Островский переписывался с отцом, помогал ему материально. Отец умер 26 апреля 1936 года в городе Сочи в возрасте 86 лет. По словам Екатерины Алексеевны, сестры писателя, отец рассказывал им о мужестве и героических подвигах русских солдат в Болгарии «при обороне Шипки и Плевны, участником которых был он сам. Эти рассказы оказывали, без сомнения, большое влияние на впечатлительного мальчика» (Материалы Международной научно-практической конференции «Н. А. Островский — вчера, сегодня, завтра»).

ПОКОЛЕНИЕ КОРЧАГИНЫХ: НАША ВЕЛИКАЯ ПОБЕДА!

СЧАСТЬЕ НИКОЛАЯ ОСТРОВСКОГО

Николай ОстровскийВ школе моё внимание уцепилось за вычитанную в книге фразу: «Человек рождён для счастья...» Вот цель в жизни — быть счастливым. Так-то оно, так. Но каждый по-своему понимает это самое счастье. Один будет рад, если прославится добрыми делами, для другого главное в жизни разбогатеть, а для пастуха Кири — нахлестаться вдрызг самогонки. Так кто же может ясно сказать, что такое это счастье, которого ищут люди? Откуда оно появляется, куда несёт на своих невидимых крыльях человека?
Однажды мужики, собравшись в нашей избе, рассуждали о разных делах, заговорили о том, что человеку больше всего надо, когда же он счастлив и вполне доволен своей жизнью. Начался спор. Мой отец заявил, что счастье не в сытом брюхе, не в погоне за богатством, его поддержал дед Трофим. Когда я очутился без денег в педучилище и голодал, то подумал, что да, не в богатстве счастье, а совсем неплохо было бы заиметь сейчас рублей двести. Пошел бы в столовую, съел бы два первых, два вторых. Купил бы себе ботинки, демисезонное пальто и поехал бы на каникулы домой. Вот хорошо было бы! Одет, обут, учишься, книг в библиотеке много, бери и читай, — жизнь была бы преотличная!
Поэт С. Васильев, побеседовав с Н. Островским, заключил:
Перед нами лежит счастливый,
Ясновидящий человек.
...Да, товарищи, это счастье —
Так работать и так гореть!
Венгерский писатель Мате Залка, героически погибший в Испании, отозвался о Н. Островском после встречи с ним: «От него уходили с чувством бодрости, радости жизни».
27.09.1935 года Островский воскликнул: «И я слушаю биение сердца моей родины любимой. И встаёт она передо мной молодой и прекрасной, с цветущим здоровьем, жизнерадостная, непобедимая Страна Советов. Только она одна, моя социалистическая родина, высоко подняла знамя мира и мировой культуры. Только она создала истинное братство народов. Какое счастье быть сыном этой Родины» (Николай Островский).

ПОКОЛЕНИЕ КОРЧАГИНЫХ: НАША ВЕЛИКАЯ ПОБЕДА!

Всю жизнь преследует она,
Давно прошедшая война.
Покоя нет ни вечером, ни днём.
И даже ночью беспросветной
Лежу под вражеским огнём.

 

СНОВА НА ФРОНТ И МОЯ ВСТРЕЧА С ПОБЕДОЙ

Огнёв Александр Васильевич — педагог, писатель, публицист, участник Великой Отечественной войны, лауреат МТК «Вечная Память». Заслуженный деятель науки РФ, доктор филологических наук, профессор, член Союза писателей России.В Днепропетровском Краснознамённом артиллерийском училище я проходил ускоренный одногодичный курс. Учёба завершилась 25 апреля 1945 года. Надел новое, только что с иголочки обмундирование, полевые офицерские погоны со звёздочкой, вместе с товарищами погулял последний раз в городе по пышно-зелёным проспектам К. Маркса и Пушкина, которые, возвышаясь, тянулись свыше километра от самого Днепра.
Первого мая 1945 года мы, 16 новоиспечённых младших лейтенантов, поехали в вагоне на фронт. Берлин после жестоких боев наши войска уже взяли, остались в его руинах разрозненные группы отпетых фашистов, да в Альпах и Чехословакии командующий крупными гитлеровскими соединениями генерал-фельдмаршал Шернер не сдавался в плен.
Хотелось быстрее влиться в действующую армию, стать непосредственным участником завершения разгрома Германии. Однако наш вагон не быстро мчался, как следовало бы, а неповоротливой черепахой еле-еле тащился. Мы приехали во Львов, побродили по улицам и снова потянулись к фронту. Потом прибыли в закарпатский город Мукачево, расположенный вдоль речки Латорица. На одной стороне реки стоял чешский часовой, на другой — венгерский. Узнав, что на той стороне Латорицы располагался советский банно-прачечный отряд, пять наших любопытных офицеров пошли туда, вскоре они вернулись, поговорив там с девушками, позубоскалив о шуры-муры, иностранные часовые молча, не сказав ни слова, смотрели на них.

О ТЕХ, КОГО ПОМНЮ И ЛЮБЛЮ

ЛЕНОЧКА

ЕЛЕНА ПОНОМАРЕНКОТеплом и гомоном грачей наполнялась весна. Казалось, что уже сегодня кончится война. Уже четыре года как я на фронте. Почти никого не осталось в живых из санинструкторов батальона. Остались только я и Валя Озарина. В батальоне все почему-то меня называли Леночкой: и видавшие войну с июня сорок первого, и только что пришедшие на смену уже тем, кто был похоронен в братских могилах…
Отбили какой-то красивый дом. Обойдя всех и оказав первую помощь, отправила в санбат тяжелораненых, поговорила и успокоила тех, кто был ранен в бою. Дел хватало: нужно было постирать бинты, а это значит найти воду, что было очень проблематично, но меня всегда выручали дивизионные разведчики, припасая фляжки с водой. К ним я относилась доверительно, каждый из них был мне как отец или брат, особенно дядя Ваня. Глаза его всегда улыбались. Зная, что Леночка сластёна, разведчики приносили трофейный немецкий шоколад, угощали сахаром, галетами. И я была благодарна им.
Моё детство как-то сразу перешло во взрослую жизнь. В перерывах между боями я часто вспоминала школу, вальс… А наутро война. Решили всем классом идти на фронт. Но девчонок оставили при больнице проходить месячные курсы санинструкторов. Занимались много, почти до самой ночи, слушали каждое слово «хирургини» (так мы с девчонками называли Марью Васильевну, пожилого доктора, которая, казалось, знала все)!
Потом теплушки и на фронт. Прощаться особо не с кем было. Мама умерла при родах, а отец мой сразу женился. Я и мамой-то её никогда не называла. Не любила она меня, наверное, оттого, что это не она меня родила. Отца же сразу отправили на Урал вместе с заводом — ему была положена бронь. Он совершенно спокойно отнёсся к тому, что его дочь Леночка после ускоренных курсов призывается в армию. Значит, так и должно было быть.

О ТЕХ, КОГО ПОМНЮ И ЛЮБЛЮ

КЛАВА И СВЕТА

ЕЛЕНА ПОНОМАРЕНКО— Я точно научусь, я смогу, — сказала мне моя подруга Клава.
— Мы должны, просто обязаны научиться это, делать, — ответила я ей, посмотрев на девочку — подростка, которая ловко работала в стороне. А лет ей на вид было намного меньше, чем нам с Клавой.
— Что будет, непонятно, спросим у неё, — договорились подруги.
Нам выдали рабочую одежду, а самое главное «рабочие карточки», а, значит, мы могли отовариваться в магазине.
— Уговор! На всякие глупости не тратить! — Это тебя касается! Я знаю, как ты любишь конфеты! — попросила я Свету.
— Да, что я маленькая! У нас с тобой есть о ком заботиться.
Нас было восемнадцать. Все дети из одного детского дома. Были эвакуированы, но многих уже не было в живых: попали под бомбёжку. Командовал нами наш директор, Игорь Матвеевич, оберегая каждого.
…Определили нас с Клавой на завод, работали мы по тринадцать часов в день. Уставали, не то слово, но терпели, а по приходу в барак ещё занимались с малышами, пока те вместе с нами не засыпали на полу.
Игорь Матвеевич, аккуратно укладывал малышей, укрывал нас синими одеялами, подаренными ему в госпитале. Они были грубые, но других не было. Спасибо и за такие! А рано утром будил нас. Скоро совсем нечего стало есть. И Игорь Матвеевич решился ради нас на скверный поступок. Пока нас не было, он с младшими детьми ходил на поле и собирал колоски. Принесли они в тот раз много. Но на следующий день за ним пришли из НКВД.
Спасло нас то, что за его спиной стояли восемнадцать плачущих детей. Шофёр в этот же день привёз нам мешок картошки, мороженой, сладкой — это было наше спасение…

ОПАЛЁННОЕ ДЕТСТВО

ТРИ СЕСТРЫ

ЕЛЕНА ПОНОМАРЕНКОНас было три сестры: Рэма, Майя и Кима. Имена странные, но так нас назвал отец, он был партийным работником.
В доме у нас было много книг с портретами Ленина и Сталина. И в первый же день войны мы закопали их в сарае.
Наша мама перестала улыбаться после ухода на фронт Ремы. От нее мы не получили ни одного письма. Она как ушла добровольцем двадцать третьего июня, так больше о ней ничего не было известно. В доме всё чаще и чаще по ночам был слышен плач мамы. Мы закрывались в своей комнате и тоже плакали, думая, что мама нас не слышит.
— Девочки! Не надо! Давайте раньше времени хоронить не будем! Жива она! Жива!
...Мама ходила по деревням под Минском, чтобы менять свои крепдешиновые платья, платки на продукты. Мы с Майей ждали её, прислушиваясь ко всему: вернется или не вернется — Старались отвлечь друг друга от этих мыслей; вспоминали, как до войны ходили на озеро, как танцевали в школьной самодеятельности. Хорошей и такой далекой прошлая жизнь была.
— Кима, очень долго нет мамы. Когда вернется — Нет уже шесть часов, уж не случилось ли чего?
— Мама вернётся, — твердо и уверенно заявила моя сестра. — Прошлый раз почти два дня её не было, вспомни, Кима?
— С каждым разом задерживается и задерживается, — задумчиво ответила я сестре.
Мы ждали ещё три дня... Спать не ложились. На улицу не ходили, так велела нам мама. Есть хотелось неимоверно, но мы молчали и не разговаривали с сестрой ни о чём, потому что думы были только о маме.
— Девочки! — дверь открылась и вошла наша соседка Юлия Степановна. — Маму вашу забрали в комендатуру. Когда отпустят, не знаю. Просила за вами присмотреть да накормить. Я картошки сварила. Садитесь.

ОПАЛЁННОЕ ДЕТСТВО

ОСТАЛОСЬ ТОЛЬКО ПЕПЕЛИЩЕ

ЕЛЕНА ПОНОМАРЕНКОСтали бомбить деревню, а нас у мамы шестеро... И все были, как говорили наши соседи: «Мал мала меньше!»...
Самый старший я, мне было тринадцать лет.
Сначала мы ничего не могли понять и просили всех солдат, что отступали через нашу деревню, взять нас с собой.
— Прости, сынок! — ответил мне солдат. — Прости, нас, что уходим и оставляем вас. Стыд глаза режет. Сделать ничего не можем и изменить пока тоже. Вас бы всех надо забрать...
— Куда же мы? А хозяйство? — посмотрев на солдата, ответил я.
— Мы в лес уйдем. Да и вы скоро вернётесь... Ведь вернётесь? Мне отец обещал, что скоро война кончится. Она ненадолго! — подбадривал я солдата, продолжая поддерживать с ним разговор.
— Вас у мамки сколько?
— Шестеро. Из мужиков были только папка и я, остальные девчонки. Ленка и Танюшка совсем маленькие. По очереди их нянчим, пока мама по дому управляется.
— У меня тоже трое осталось... Такой же сорванец ими верховодит. Послал им письмо, да разве теперь письма дойдут? — размышлял солдат.
— Миша, надо коров подоить! — крикнула с порога мама. — Молока солдатам в дорогу дать не помешает. Хлеба я испекла.
— Пойду я, дяденька солдат! Некогда мне... Работы много, день ещё только начался, — по-хозяйски ответил я солдату.
— Славный у тебя мужичок! — похвалил меня солдат. — Хозяйственный, домовитый.
— Так на него только одна надежда и осталась. Он и за брата им и за отца. Пока слушаются... — улыбнулась моя мама, а у самой в глазах слёзы.

ОПАЛЁННОЕ ДЕТСТВО

ОСТАЛСЯ ЗА СТАРШЕГО

ЕЛЕНА ПОНОМАРЕНКОВ этот день солнце светило так ярко, и даже совсем не верилось, что мой отец уходит на войну. Мама с папой думали, что мы ещё спим, а я лежал с сестрёнками и мы втроём тихо-тихо плакали.
Мы видели сквозь тюль, как папа долго целовал маму — целовал лицо, руки, и были удивлены тому, что он никогда её так крепко не целовал. Потом они вышли во двор, мама громко запричитала, повиснув у отца на шее. Тогда и мы выскочили, подбежали к отцу, обхватили его за колени. А он нас почему-то не успокаивал, только наклонился и обнимал всё крепче и крепче, прижимал к себе.
— Будет тебе, будет, Люба, — сказал отец немного нас, отстраняя от себя. — Детей напугаешь! Береги их! Постарайтесь выехать их Минска и, чем быстрее, тем лучше.
— Василь! — совсем по-взрослому обратился ко мне отец. — Ты остаёшься за старшего. Смотри, сын, когда вернусь, чтобы все были живы и здоровы. Матери во всём помогай, сестёр не смей обижать! Помни, ты теперь остаёшься за старшего, — повторил он мне.
— Годков бы ему поболее, — вытирая слёзы, сказала мама. — А то всего-то шесть...
— Уже шесть! — поправил мать отец. — Мужчина растёт, защитник! — и отец ласково потрепал меня за волосы.
— Правильно я говорю, сын? — спросил он у меня, наклонившись. — И не плакать больше. Хватит, Люба, слёз. Мне надо идти. Ждите писем. Сын, проводи меня до поворота.
Мы шли с отцом и ни о чём не говорили, просто шли молча. Я старался успевать в такт его шагов, но получалось плохо: отставал от отца. У поворота он ещё раз прижал меня к себе.
— На, сын, сохрани! — отец снял с шеи на нитке крестик и передал его мне.
— Обязательно сохраню, папка, — ответил я ему.
Мы попрощались. Тогда я не представлял и даже, не думал, как нам будет трудно без него. Там, у поворота, я долго стоял и махал ему вслед.

ПОБЕДИ ЗЛО ДОБРОМ!

Краснов ВладимирЕсть у Боровичей и свой небесный покровитель — святой праведный Иаков Боровичский, мощи которого хранились в Боровичском Свято-Духовом монастыре, основанном в XIV веке. Монастырь в годы воинствующего атеизма был закрыт (сейчас он мало-помалу восстанавливается), мощи утрачены, но в заступничество «своего» святого боровичане верят до сих пор, относя к этому и тот факт, что за всю войну на тыловые Боровичи, где были расквартированы десятки госпиталей, работали для нужд фронта заводы и фабрики, не упало ни одной авиабомбы, не разорвалось ни одного снаряда, хотя до линии фронта рукой было подать.
Но и здесь, в тыловой провинциальной тиши, война оставила свои отметины, свои зарубки…

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

От Карвины их повели в какие-то не то холмы, не то предгорья на западе. Кое-где, когда отошли километра 3, попадались на земле скальные обнажения. Места потянулись дальше совершенно глухие, безлюдные. И вдруг передние заключённые, среди которых, как самые высокие, были Игорь с Онджеем, увидели обрыв и глубокий карьер. На дне карьера виднелась железнодорожная ветка, уходящая по плавной спирали вверх, в сторону дальних дымов на горизонте, где находился, видимо, город или горно-обогатительная фабрика. В карьере было много грузовиков, несколько бульдозеров и 2 экскаватора, нагружавших руду в железнодорожные платформы-думпкары — впереди этого поезда дымил паровоз. Но самым впечатляющим оказался вид каторжников в полосатых, как матрацы, робах — одни из них дробили кирками куски породы, другие перебрасывали её лопатами с верхних уступов разработок в кузова грузовиков, подъезжающих на площадки внизу. Людей в робах было так много, что замирала в тоске душа — завтра и они там будут!
По всему периметру карьера стояли вверху часовые в германской форме. Ближайшие из них почему-то все были пожилыми и в очках. Рядом с ними стояли будки, вероятно, для укрытия от непогоды. Там, греясь на солнышке, лежали овчарки, привязанные на длинных поводках. Самая ближняя будка была с раскрытой дверью. Игорь рассмотрел на её стене массивный горняцкий телефон, какие были в Бельгии в штреках шахт. Но здесь, видимо, их роль была иной: не звать на помощь сверху горноспасателей, а вызывать из лагеря дежурный взвод специальной команды на подавление бунта в карьере, если возникнет, или для преследования беглецов. Правда, последняя догадка вряд ли была реальной — бегство из котлована наверх, где через каждые 500 метров стояли часовые с автоматами и овчарками, казалось невозможным, да ещё в такой заметной издалека робе. Но если телефоны в будках для вызова подмоги из лагеря, значит, сам лагерь был где-то близко.

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

Игорь кивнул на жаровню с остатками зайца и принялся объяснять, что не ел трое суток и потому позволил себе съесть чужое. Он прикладывал руку к сердцу, просил его извинить. Хозяин, наконец-то, улыбнулся себе в бороду и, раскурив трубку, показал на неё: будешь, мол, нет?
Игорь обрадовался, опять стал благодарить. Курнув пару раз, расползся в блаженной улыбке тоже. Затем они по очереди купались в корыте, тёрли друг друга мочалкой, поставили на плиту целый бак с водой, изгнав хозяйку в другую комнату. Потом, когда оба уже сидели на лавке, в чистых рубахах и кальсонах, хозяин ответил на стук газдыни в дверь:
— Слободнэ, просим!
Хозяйка вошла и принялась подтирать пол, вынесла корыто и грязную воду, слитую в старые вёдра. А когда всё закончила, Фриц, продолжавший сидеть в белой рубахе и подштанниках, сказал:
— Ганна, ниеси бандурку! — А сам поднялся, поставил на стол жаровню с зайчатиной, 3 тарелки. Затем подошёл к полке на стене, отдёрнул серую занавеску и достал оттуда гранёные стаканы и бутыль. Наливая в стаканы, пожелал:
— Добру хуть!
Втроём они выпили, закусывали зайчатиной и «бандуркой»— картошкой в мундирах. Глаза у них после выпитой паленки (водки) заблестели, говорить стали все разом, каждый по-своему жестикулируя и поясняя значение слов, и если бы кто-то посмотрел на них со стороны, то определил бы сразу — сидят славяне, свои. Не важно, что ещё 2 часа назад они не знали друг друга, важно то, что уже друзья, хотя и не всё понимают ещё.
— Орол! — хлопал Фриц Игоря по плечу и рассказывал ему о своём сыне, который служил в словацкой армии под началом генерала Малара, о дочери, которая живёт теперь у свекрови и свёкра на хуторе, хотя их сын, а её муж, и погиб на войне где-то под Одессой.
— Зачем же он пошёл воевать против своих? — удивился Игорь.

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

Игорь и Корел поднимались по Шимонке всё выше и выше. Вскоре они обнаружили по бокам вершины впадины и площадки в кустах, где можно было выкопать и построить такие землянки, что и от ветра зимой будут защищены, и не увидит никто — всё будет скрыто от глаз. От ручья, берущего начало где-то в самом верху, можно отвести воду прямо в котёл или какой-нибудь большой бак, врытый в землю, и будут рядом и кухня, и баня. И сток можно незаметно отвести среди кустов в другую сторону. Тогда в ущелье ручей будет приходить по-прежнему чистым, без мыльной пены и кухонных отходов, распространяющих запах. Были на Шимонке и большие сенокосные поляны, на которых можно запасать сено для лошадей, если обзаведутся, да и для коровы. Всё это Игорь, строивший тюремные бараки в Сибири, изложил Корелу очень толково и деловито, нарисовал даже, где будут землянки и секретные посты для часовых. А его мысль о лошадях подтвердил, когда спустились вниз, и Богоуш:
— Да, без лошадей вам здесь не прожить, особенно зимой! Так что сеном запасайтесь уже завтра. Косу можно купить у нас в посёлке. Неплохо, штуки 3 сразу, если деньги есть. Я выберу тогда сам, чтобы вам не ходить.
Игорь спросил:
— А не сгниёт оно у нас от дождей? Сарая-то — ещё нет…
— Вы же едете сюда с пилами, топорами, плотницким инструментом! — воскликнул Богоуш. — Построите. У нас в Словакии для сена даже в полях ставят деревянные навесы. Может, видели, островерхие такие, на столбиках. На пчелиные ульи похожи, но — повыше. Вот и наделайте себе таких прямо на полянах! А потом и сарай. Только хорошенько маскируйте всё, чтобы не привлечь к своей высоте внимания. Строить вам придётся много!..
— Да уж позаботимся! — радостно откликнулся Игорь, думая о встрече с Любомиркой, которая тоже поселится здесь. И видел уже и землянки, и кухню, и баню, которую они построят там, наверху…

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

Созвонившись с Батюком, оставленным в гостиничном номере с непонятной болью в обеих ногах выше колен, Цаплинцев пообещал:
— Игорь Константинович, я уже заказал вам билет до Запорожья на сегодняшний вечер. Когда его доставят мне, заеду попрощаться и дам вам сопровождающего, который довезёт вас домой, а по возвращении доложит мне о вашем самочувствии. Ваши ордена, тетрадку и оправдательные документы — вручу вам лично, под расписку. Так что до встречи!Иван Балюта в Братиславе

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

Офицеры эти, из госбезопасности, арестовали 5 дружков Егупова и всю ночь допрашивали их в землянке Коркина. Это было как раз за сутки до расстрела Сивкова. А когда Сивкова убили, я уже говорил, стемнело совсем. Слышим, какие-то крики в одной из землянок — вроде кого-то бьют. Что там происходит, мы уже не спрашивали. Что делается в отряде — не знали: ещё не отошли от истории с Сивковым. В общем, поели и легли спать, где нам указали — не до расспросов было, на самих нас всё ещё косились.
Утром в ту землянку, откуда крики ночью неслись, вызвали начальника штаба Корела, и он тоже присутствовал там, на допросе. Все уже поняли — идёт какой-то допрос. А вот что’, к чему — не знали. А тут новое: в отряд прибыли словацкие солдаты из армии Малара. Стали рассказывать, что немцы приказали разоружить их дивизию — это как раз ту, на которую наше командование рассчитывало, что она ударит немцам в тыл. Генерала Малара — арестовали. Разоружённые солдаты и побежали, кто куда. Эти, что стояли перед нами, наткнулись на наш отряд, другие — по горам бродят, ищут партизан.
На шум вышел из землянки Коркин. Узнав, в чём дело, начал солдат этих проверять. За ним вышел и Тристог, который допрашивал партизан. Что-то крикнул в землянку, потом что-то сказал Корелу, и когда из землянки вывели допрашиваемых, повёл их вместе с Коркиным куда-то под охраной. Корел догнал Коркина, что-то ему всё доказывал, размахивал руками. Затем вернулся и сказал нам, что ребят поведут на полевой аэродром — вроде самолёты должны были за ними прилететь. А сам, видим, расстроен.
Партизаны, которые были рядом с нами, стали объяснять, что Корел у них — начальник штаба, словак, отличный парень. Был надпоручиком в словацкой армии, в ВВС служил. А потом вместе с Егуповым создал их отряд. Что Егупов и он — друзья. Нам он тоже понравился: вежливый, простой. И красивый был. Мы его все заметили.

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

Игорю Батюку казалось, что он всё предусмотрел и подготовил для побега в горы. Купил бельгийскую зажигалку с большим баллончком для бензина, чтобы надолго хватило огня в горах. Запасся сухарями и даже консервами, которые припрятал в тайнике за двором шахты, постепенно натаскивая туда. Всё это, в том числе и финский нож, он складывал во вместительный рюкзак, который купил через французов, бывавших в посёлке. Скопил немного денег — бельгийских и немецкими марками. По словарю выучил первые необходимые фразы: «Как пройти в Комбле-о-Пон?», «Не продадите ли что-нибудь поесть?», «Не найдётся ли у вас для меня ночлега?» И даже такую заучил, спросив у русского маркшейдера Василия Владимировича Коркина: «Я — русский, скрываюсь от немцев. Прошу о помощи. Языка не знаю».
Коркин помогал ему, чем мог. Начертил на бумаге схему окрестностей, чтобы Игорь не заблудился. Вот на эту схему Игорь и налегал теперь, чтобы запомнить названия всех городов и райцентров и их расположение. Это было основным видом его подготовки. Пробовал сам вычерчивать по памяти ветки железных дорог, соединяющих города, направления речек Урт и Амблев, невысоких хребтов. Бельгия вроде бы маленькая страна, но плотность населённых пунктов была велика, не так-то просто всё это запомнить и начертить правильно. Но постепенно всё же одолел. Оставалось последнее: заучить, как спрашивать местных жителей, чтобы объяснили, куда надо идти, где садиться на поезд, где выходить и какой дорогой пробираться к макизарам в горах.

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

Опять резко воняло хлоркой и отходами в баке, который им поставили в аккуратной Германии. Но Германия уже кончилась, а их всё везли и везли. И привезли, наконец, в город Льеж, в Бельгию — вон аж куда занесло!
На станции их посадили на грузовики и повезли через дивной красоты и чистоты город. С удивлением они смотрели на белые и розовые дворцы, острые готические шпили соборов и церквей. А потом город кончился, проехали какой-то мост над каналом и, свернув, поехали вдоль канала, от которого тянуло болотной водой и сырым холодом. Навстречу им ехали по гладкому шоссе — ровнёхонькому, это ж надо, ну, просто под линеечку! — люди на велосипедах. Их было так много, что это поразило и запомнилось тоже.
Потом их везли вдоль какой-то реки среди холмистой местности. Когда рядом показались тёмные терриконы породы и рабочие посёлки, лепившиеся галереями на холмах, заросших кустарником и соснами, тогда поняли, привезли их на угольные шахты. Значит, всё же не плен — будут работать, очевидно, на шахтах. В посёлках виднелось много белых кур.
Долину, по которой ехали, зажатую холмами, образующими как бы начинающееся ущелье в предгорье, прорезали кое-где длинные и глубокие овраги. Шахтёрские посёлки отличались от украинских цветными черепичными крышами и формой домов — преобладала двухэтажная готика. Ну, и не было при домах фруктовых садов и палисадников, так любимых в Донбассе. Остальное — терриконы, шахтные постройки — было такое же, и так же оседала на всём угольная пыль.
Наконец, заехали в невысокие горы, и возле одного из посёлков в лесу грузовики остановились. Опять слезай, опять строиться в колонну и неизменное, как гавканье, «шнэлля», «шнэлля!» Так и не удалось рассмотреть всего — погнали куда-то от посёлка в сторону. Километра через 2 показался лагерь в хвойном лесу.
Подошли поближе. Вышки по углам, колючая проволока, часовые. Вот тебе и не плен! Внутри лагеря деревьев не было — голо, как на футбольном поле. Плац, низкие бараки, какие-то служебные строения. Чернели ещё заборные колонки с водой. К одной из них подошёл с чайником рабочий в тёмной спецовке и набрал, прижав ручку, воды. Никто его не сопровождал. Но всё равно чувствовалось, невесёлая текла тут жизнь: людей не видно, музыки не слышно, значит, обитатели лагеря всё ещё на работе, хотя и поздний вечер.
Это со стороны казалось — невесело. А когда ввели, совсем приуныли: тюрьма. Даже солдат с овчаркой на поводке прошёл — для чего-то же их держат!.. Были скамейки, курилки. Но ни одной сосны не оставили: чтобы голо всё было, просматривалось из конца в конец.